Глава: 3 стр. 22
Защита почвы церкви
Недавно я ощутил, насколько важно единодушие. Как только у нас появляются разногласия по малейшим вопросам, у нас уже не может быть единодушия. Вот почему в ходе этого обучения я с самого начала заговорил о видении в Господнем восстановлении. Я полагаю, что все братья и сёстры любят Господа и что все мы хотим быть единодушными, но если наше видение не будет современным, то мы не сможем быть едиными. Что касается брата Остин-Спаркса, то я и представить себе не мог, что такое высокое духовное служение, как его, может затронуть и даже всерьёз обсуждать маловажные вещи. Они действительно не заслуживали такого внимания. Я держал всё это при себе и никому ничего не говорил, потому что я не хотел испортить атмосферу. В то время там собрались свыше пятисот соработников со всего Тайваня. Каждое утро у нас было обучение и он делал для нас сообщения. Мне нужно было поддерживать хорошую атмосферу.
Однажды вечером мы ещё раз пообщались с братом Остин-Спарксом. Атмосфера была немного напряжённой, и никто не знал, что сказать. Мы подумали, что, может быть, мы немного пообщаемся о чём-нибудь, что связано с духовными принципами. Вдруг один брат спросил: «Брат Остин-Спаркс, предположим, в Тайбэе было бы пять собраний, которые собирались бы в имени Господа. Скажите, пожалуйста, какое из них было бы правильным, а какое — неправильным? Или они все были бы неправильными?» Как только я услышал эти слова, я сразу почувствовал внутри сильное беспокойство. Я сразу почувствовал, что начинаются неприятности. Однако мне пришлось перевести его слова. Брат Остин-Спаркс был вполне готов к этому вопросу. Он сказал: «Нет ничего правильного и неправильного; всё относительно». Тогда ещё один брат встрепенулся, и вместе с первым братом они хором спросили: «Как это — относительно? А от чего это зависит?» Брат Остин-Спаркс сразу же ответил: «От меры Христа. У кого больше Христа, тот более прав; у кого меньше Христа, тот менее прав; у кого вообще нет Христа, тот вообще не прав». Все братья пришли в сильное возбуждение. Я был переводчиком, но мне пришлось немного успокоить их.
Когда мы встретились с братом Остин-Спарксом в третий раз, мы снова заговорили на ту же тему. Во время первых двух встреч я сохранял нейтральную позицию и выступал только в качестве переводчика. Но на этот раз я почувствовал, что уже не могу оставаться нейтральным. Все молчали, и тогда я заговорил. Я сказал: «Во время последних нескольких встреч мы затрагивали тему церкви и почвы церкви. Брат Остин-Спаркс сказал нам, что никто не может быть полностью прав или полностью не прав; степень правоты зависит от его меры Христа». Внешне я не был возбуждён. Я лишь повернулся к одному брату из Дании и спокойно спросил его: «Брат, я хочу задать тебе один вопрос. Бог предписал, что дети Израиля должны были быть уведены в плен в Вавилон на семьдесят лет. После этого они должны были вернуться на родину и заново построить храм на его первоначальном основании. Предположим, в это время объявился бы какой-нибудь очень влиятельный пророк, который стал бы говорить людям, что им необязательно возвращаться в Иерусалим. Предположим, он сказал бы: „Посмотрите! Даниил — такой духовный человек, а ведь он не вернулся в Иерусалим. Так что главное — быть духовным человеком, а возвращаться необязательно“. Скажите мне все, правильно это или нет?» Брат Остин-Спаркс был умным человеком. Он понял, что мои слова — это реакция на то, что он говорил о духовной мере. Я продолжал свою мысль: «Даниил в то время обладал самой большой духовной мерой; сегодня мы сказали бы, что у него наибольшая мера Христа. Почему он не вернулся в Иерусалим? Потому что тогда было ещё не время идти. К тому времени, когда израильтяне вернулись в Иерусалим, он уже умер. Он не смог дожить до возвращения, но его сердце было устремлено к Иерусалиму. Он три раза в день вставал на колени и молился, открывая свои окна в сторону Иерусалима. Брат Остин-Спаркс за то время, что он здесь, по крайней мере несколько раз с большим восхищением отзывался о Фредерике Мейере. Я читал книги Фредерика Мейера и получил от него некоторую помощь. Но брат Мейер, как известно, остаётся в деноминациях, то есть в так называемом „организованном христианстве“, которое наш брат Остин-Спаркс осуждает в своих сообщениях. Если Фредерик Мейер остаётся в организованном христианстве, в той самой организации, которую брат Остин-Спаркс осуждает, то можно ли сказать, что в вопросе церкви он прав просто потому, что он обладает большой мерой духовного роста?»
Затем я сказал: «Вот уже триста лет все, кто ищет внутренней жизни, получают помощь от трудов Жанны Гюйон. Её можно считать человеком с большой мерой Христа. Что касается духовной меры Христа, наверное, никто из нас не может сравниться с ней. Но Жанна Гюйон, человек, обладавший такой большой духовной мерой Христа, оставалась в Католической церкви. Сегодня любой христианин, у которого есть хотя бы немного света, осуждает католичество, но Жанна Гюйон, которую мы так уважаем, так и не вышла из Католической церкви. Мы не можем сказать, что, поскольку она обладала большим духовным ростом, она была права в вопросе церкви».
В итоге я сказал: «Все эти примеры доказывают, что духовность — это одно, а надлежащая почва церкви — другое. Духовность связана с нашим личным состоянием, а почва церкви — это нечто совокупное; это позиция, которую мы занимаем все вместе. Среди тех, кто оставил Вавилон и вернулся в Иерусалим, не все были духовными людьми. И не все, кто остался в Вавилоне, обязательно были бездуховными. На самом деле среди тех, кто вернулся, многие были не очень духовными, потому что некоторые взяли себе языческих жён. Однако с точки зрения почвы они были угодны Богу. На этой почве они могли строить храм. В каком бы плохом состоянии они ни находились, их почва всё равно была правильной. Когда храм был построен, Божья слава наполнила дом».
В конце я сделал вывод: «Сегодня, устремляясь за Господом, мы должны уделять внимание обоим аспектам. Духовность связана с нашим состоянием, а почва связана с нашей позицией. Человек не может быть прав только в своём состоянии; он также должен быть прав в занимаемой им позиции. Правомерность позиции, которую занимает человек, зависит не столько от его состояния, сколько от почвы, на которой он стоит. С одной стороны, каким бы духовным ни был человек, если он оставался в Вавилоне и стоял на почве плена, он был не прав. С другой стороны, возвратившиеся пленники, какими бы жалкими и запутавшимися они ни были, стояли на правильной почве, предписанной им Богом и оставленной им предками. Их правота зависела от почвы, а не от их личного состояния. Конечно, их состояние путаницы было не угодно Господу. Вот почему Бог воздвиг Эздру, чтобы он обучил их закону, показал им свет и упрекнул их; в итоге они заплакали, покаялись и исповедовали свои грехи. В любом случае мы не можем презирать почву вернувшихся пленников только за то, что их духовное состояние было жалким. И мы не можем оправдывать почву тех, кто остался в Вавилоне, просто потому, что они были духовными».