Церкви изменили свою систему практики церковной жизни несколько лет назад. Однако такое изменение в системе должно быть не просто изменением во внешней практике, а изменением в нашем житии. Раньше мы, пожилые люди, были наполнены или своими дочерьми и сыновьями, или своими зятьями, невестками и внуками. Если мы наполнены ими, нам нечего сказать, когда мы приходим на собрание. Иногда наше тело находится на собрании, но наш разум думает о наших детях. Даже на собрании Господней трапезы, когда мы вспоминаем Господа, мы всё равно думаем о своих детях. На первый взгляд мы преломляем хлеб и пьём чашу, но внутри мы думаем не о Господе, а о своих детях и вспоминаем не Господа, а своих детей. Какая это жалкая ситуация!
Блаженны не имеющие детей. Когда они вспоминают Господа, они просто вспоминают Господа. Возможно, некоторые из этих пожилых людей одиноки, но у них нет никакого беспокойства. Когда они преломляют хлеб и пьют чашу, они всем сердцем вспоминают Господа. Им некого вспоминать помимо Господа. Они подобны псалмисту, который сказал: «Кто есть у меня на небе, кроме Тебя? И помимо Тебя я ничего не желаю на земле» (Пс. 73:25). Пожилой Симеон был таким — он просто любил Господа и обращал взор к Господу. Если бы все мы жили в таком состоянии, мы бы естественным образом открывали свои уста и возносили хвалу Господу, приходя на собрание. Когда те, кто в своём сердце всегда думает о своих детях, открывают уста на собрании, есть опасность того, что, как только они откроют уста, содержанием их говорения будут их дети. В Мф. 12:34 говорится: «Ибо из избытка сердца говорят уста».
Симеон не только отметил, что Христос — это наше утешение и наше спасение; после этого в Лк. 2:32 он сказал, что Христос — это «свет для откровения язычникам и слава Твоего народа Израиля». Приход Христа к нам — это свет и слава. Если мы, подобно Симеону, будем думать о Христе, говорить Христа и даже видеть Христа во сне по ночам, наше изменение системы, безусловно, будет успешным. То, что в последние несколько лет мы меняем систему, заключается не в том, чтобы изменить способ проведения собраний или просто изменить какой-то метод. Изменение в системе требует, чтобы мы видели Христа во сне, получили откровение о Христе и были затронуты Христом; тогда, открыв уста, мы будем говорить Христа. Христос — наше терпение, и Христос — наша радость. Вчера мы думали о Христе, и сегодня мы тоже думаем о Христе. Когда мы идём на работу, мы должны думать о Христе, и когда мы идём домой и занимаемся стиркой и приготовлением пищи, мы по-прежнему должны думать о Христе. Днём и ночью мы должны думать о Христе. Я надеюсь, что все мы будем воодушевлены и поднимемся, чтобы быть Симеоном.
Повествование об Анне показывает нечто ещё в отношении нашего переживания Христа. В Евангелии от Луки говорится, что эта пожилая сестра постами и прошениями служила Богу ночью и днём (ст. 37Б). Она не только молилась, но также постилась и совершала прошения. В конечном итоге она увидела Христа. Увидев Христа, она стала говорить о Нём всем людям. В стихе 38 говорится: «Она подошла и воздавала благодарения Богу и говорила о Нём всем, кто ждал искупления Иерусалима». Судя по всему, то, что она говорила, было чем-то выдающимся; иначе Лука не написал бы об этом.
Когда Анна говорила о Христе, она не могла остановиться. Все пожилые люди, особенно сёстры, любят говорить о своих детях. Говоря о своих детях, они не могут остановиться. Они сплетничают и высказывают критические замечания о том, кто как выглядит, и в конце концов они теряют Христа. Но Анна была не такой. Она всем говорила Христа. Я надеюсь, что все мы, особенно сёстры, будем упражняться в том, чтобы говорить не о своих детях, а о Христе. Если люди спросят нас, как дела у наших сыновей или зятьёв, мы скажем: «Я благодарю Господа за то, что всё в порядке. Давайте поговорим о Христе».
Анна не только говорила о Христе; её молитва тоже была наполнена хвалой Христу. Когда мы рассматриваем Симеона и Анну, главное здесь то, что если бы все пожилые братья были такими, как Симеон, а все пожилые сёстры — такими, как Анна, то мы бы не оказывались в такой ситуации, что мы собрались все вместе, но нам нечего сказать. И мы бы полюбили приходить на собрания, потому что мы бы поняли, что говорить только со своей семьёй дома — это не очень большое наслаждение. Мы бы осознали, что нам нужно быть со всеми святыми и говорить Христа для созидания Тела Христова.
На наших собраниях в прошлом у нас всегда был один человек, который стоял на возвышении и говорил. Более того, нас никогда не обучали тому, как говорить за Господа на собраниях. В результате мы не умеем вести людей к тому, чтобы они говорили за Господа, и самое большее, что мы можем сделать, — это призывать людей приводить на собраниях свои свидетельства. Если мы задумаемся о матерях, мы поймём, что они волнуются из-за того, что их дети могут не научиться говорить. Общеизвестно, что, если ребёнок не начинает говорить в возрасте одного года, его мать начинает волноваться за него и пытается заставить его говорить. Все матери знают, что перед ними стоит эта важная задача — научить их детей говорить. Вначале, когда ребёнок учится говорить, чем больше он говорит, тем счастливее его мать.
Когда люди приходят на наши собрания, то, хотя у нас нет вывески «Соблюдайте тишину» или «Разговаривать запрещается», уже сама форма наших собраний подобна вывеске: она принуждает приходящих на собрание не говорить. Хотя внутри у них есть Христос, они не говорят, потому что всё, что мы делаем на собраниях, включая пение, чтение Писаний, молитву и прослушивание сообщений, уже имеет невидимые устроение и распорядок. Поэтому людям трудно быть свободными на собраниях.
Мы глубоко осознаём, что изменить систему — это всё равно что изменить свою привычку и что сделать это не легко. Мы проводим собрания уже больше тридцати лет. За эти прошедшие тридцать лет на собраниях кто-то предлагал гимны, кто-то молился и кто-то говорил. Сообщения, которые высвобождались на собраниях, были богатыми, поэтому, когда люди приходили на собрания, им не нужно было функционировать, а нужно было просто ждать тех, кто вёл за собой остальных. Это и есть та привычка, которая сложилась. Но теперь мы вдруг говорим, что мы должны изменить эту систему и избавиться от старого пути. Разумеется, святым будет непривычна такая перемена.
Под влиянием Запада моя мать, после того как я окончил младшие классы школы, отправила меня в английскую школу в Китае, чтобы я учил английский язык. Позднее меня приняли в американскую школу в Китае. Всё в этой школе было американским. Даже наши учебники были привезены из Америки. Из всех преподавателей только один был китайцем. Этот преподаватель преподавал китайскую литературу. Все остальные преподаватели были американцы. Учащиеся были многих разных национальностей. Хотя мы учились в американской школе, никто из нас не осмеливался носить костюм, потому что, если бы мы носили костюмы, нас бы ругали. В то время, если бы человек вышел на улицу в костюме, прохожие стали бы ругать его за то, что он подстраивается под западную моду. Хотя все мы довольно хорошо выучили английский язык, у нас не было смелости говорить по-английски, потому что, если бы мы заговорили по-английски, нас бы тоже стали ругать.
После окончания школы я работал в одной компании, где были люди семи различных национальностей: немцы, французы, британцы, американцы, греки, норвежцы и русские. Поскольку я также изучал некоторые иностранные языки, я работал среди них семь с половиной лет. В то время я по-прежнему каждый день ходил среди них в длинном халате. В 1949 году, когда я начал проповедовать в разных местах, у меня не было ни костюма, ни рубашки. У меня были только длинные халаты. И лишь год спустя, когда я поехал на Филиппины, я начал носить костюмы. Поэтому я знаю, что изменить свою привычку или систему крайне трудно.